Интервью без фотографии

Почему ВИЧ-инфицированные боятся открывать свое лицо?

Если в конце девяностых вам часто приходилось проводить время в поликлиниках, меряя шагами коридор и разглядывая развешанные по стенам плакаты, вы наверняка помните изображение немолодого мужчины − с рассыпанными по всему телу язвами и воспаленным лимфоузлом, разросшимся до размеров крупной антоновки. Дополняла композицию инвалидная коляска и “обнадеживающая” надпись, что “ВИЧ-инфицированные живут 2-5 лет”. Сейчас, когда ребята с “положительным” статусом активно работают, заводят семьи и рождают здоровых детей, все это кажется нелепицей. А тогда, на сломе тысячелетий, 22-летний минчанин с гордым именем Виктор и редким диагнозом в медицинской карточке почти уже было уверился в том, что жить ему осталось от силы год — ну максимум два. И, застыв возле устрашающего плаката, маскирующего отбитую штукатурку на стене больницы, он с горечью думал о том, что жизнь его закончилась — по сути, так и не успев начаться…

Родители у мальчика были интеллигентные и все из себя правильные: в их семье четко оговаривалось, во сколько Витя должен возвращаться из школы, чем должен увлекаться и на какие предметы налегать. Даже школьной тетрадке было отведено определенное место на рабочем столе, и не дай бог сдвинуть ее в сторону. Недополучив свободы в семье, мальчик пошел искать ее в подворотню, где беготня по стройкам и игры в бандитов вскоре сменились взрослыми развлечениями − героином и амфетамином. Редких заработков на дозу не хватало, и парень начал воровать − вначале у незнакомых людей, затем у родных. “Когда твой внутренний голос как маятник отстукивает: “Нужен наркотик. Нужен наркотик”, − все остальное, будь то совесть или забота о здоровье, отходят на второй план, − рассказывает Виктор. − Есть чистый шприц − хорошо. Нет − и ладно”.

“Мама спокойно ест борщ из моей тарелки”

От кого он заразился, молодой человек не знает и теперь. Тринадцать лет назад, когда Витя впервые услышал о своем диагнозе, ему было не до этого — он с новой силой ударился во все тяжкие, чтобы хоть как-то отвлечься от горестных дум. Сейчас даже странно, что в его голове, где роились одни только темные мысли, вдруг возникла светлая идея — о том, что если жить осталось недолго, то надо провести это время так, как говорится в избитой цитате из Островского: “чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы”. В общем, с наркотиками он завязал.

К слову, рассказать маме о своем диагнозе оказалось чуть ли не сложнее, чем распрощаться с зависимостью: Виктор собирался с духом два года, все искал подходящий момент. “Когда перед тобой сидит на диване бабушка семидесяти лет, у которой зашкаливает давление, и мама после инфаркта, ты же не станешь кричать им с порога: “Представляете: у меня нашли ВИЧ?!” − рассуждает Виктор. − Нужно подождать, пока в глазах уляжется отчаяние, почитать информацию о болезни и объяснить родным, что ты болен, но, если принимать лекарства, будешь жить еще очень долго. Хотя, откровенно говоря, слез от этого вряд ли станет меньше…” Но все же стоит один раз потерпеть женские слезы, чтобы потом надолго заручиться поддержкой родных людей. “Виктор, а какие отношения у вас с мамой сейчас: скажем, она может налить себе борща в вашу тарелку?” − “Без проблем”, − улыбается мой собеседник.

“Среди “положительных” нет только депутатов и священников”

Кроме мамы у Виктора есть еще одна надежная группа поддержки: вот уже второй год он состоит в Белорусском сообществе людей, живущих с ВИЧ, которое объединяет около двухсот человек из разных уголков страны. В этой разношерстной компании есть и инженеры, и учителя, и художники — представители абсолютно всех профессий — кроме разве что депутатов и священников. Самому взрослому ВИЧ-инфицированному 61, самому юному — всего 13. “Когда накануне съезда наше руководство хочет арендовать гостиницу или кафе, администраторы непременно интересуются: “А что это у вас за общество такое — ЛЖВ?” — рассказывает Виктор. — На первых порах мы честно признавались, мол, это Люди, Живущие с ВИЧ. И тогда в мгновение ока доброжелательный администратор вдруг начинал вести себя подчеркнуто холодно, а в полупустом кафе не оказывалось мест. Тогда мы придумали новую расшифровку — Любовь, Жизнь, Вера. А на вопрос, чем занимается наша организация, отвечаем, что оказываем психологическую помощь населению. С тех пор у нас проблем не возникает”.

И работники общепита, и бабушки на лавочке, и чиновники по-прежнему свято верят в то, что СПИДом можно заразиться даже через кресло ресторана, не говоря уже о рукопожатии или общей чашке. Даже медицинские работники, которые, казалось бы, должны знать обо всех нюансах заболевания, нередко надевают перчатки в два слоя, перед тем как сделать ВИЧ-инфицированному самый обычный укол. “Но обидно даже не это, — признается Виктор, — а то, что, узнав о твоем диагнозе, общество потихоньку начинает тебя хоронить. Земфира имела неосторожность спеть: “А у тебя СПИД, и значит, мы умрем”, — и с тех пор, когда человек с положительным статусом поступает в университет или заводит семью, все искренне недоумевают, зачем ему это нужно”.

“В Америке никому нет дела до того, что ты пьешь три таблетки за завтраком и три — за ужином”

Еще один бич нашего общества — неуемное любопытство. Если где-нибудь в Америке никому нет дела до того, что ты пьешь три таблетки за завтраком и три за ужином, то у нас такого человека не только засыплют вопросами, но и запросто залезут в его письменный стол, перепишут себе на листочек название лекарства, введут его в интернет-поиск — и диагноз готов. Затем последуют перешептывания в офисных коридорах, громкие дебаты в кабинете начальника — и еще один человек будет уволен “по собственному желанию”. К сожалению, такие случаи не редкость.

“Вот вы спрашиваете, почему у нас нет конкурсов красоты среди ВИЧ-инфицированных, которые во многих странах давно стали нормой, — рассуждает Виктор. — А все потому, что наше общество пока еще не излечилось от спидофобии: сегодня ты выступаешь с экрана телевизора — а завтра тебя от греха подальше убирают с должности, потому что у начальника “дети маленькие”. Да и со съемным жильем наверняка можно попрощаться”. Но воспитать в белорусах понимание и сочувствие все же можно — нужно, чтобы им было с кого брать пример. “Мне очень нравился рекламный ролик с Максимом Мирным, где он говорил, что нет разницы, “положительный” ты или “отрицательный”, — говорит Виктор. — Это очень важно, чтобы знаменитые, авторитетные люди могли прилюдно пожать ВИЧ-инфицированному руку, где-то даже приобнять его, похлопать по плечу, — и тогда есть шанс, что остальные люди перестанут нас бояться и начнут поступать так же”.

P.S. Вы спрашиваете, что было с моим героем дальше? Что ж, могу вас успокоить: он не похудел до размеров аноректика, не пересел в инвалидную коляску и не покрылся язвами. И если вы однажды столкнетесь с ним в метро, никогда в жизни ничего не заподозрите: обычный молодой человек в стильных очках, потертых джинсах и с обаятельной улыбкой. Два года назад Виктор окончил один из московских вузов, получил специальность педагога-психолога, работает по специальности. Его молодая жена, тоже, кстати, “положительная”, преподает изобразительное искусство. Возможно, что через год-другой в их уютной квартире, заставленной мольбертами и расписанными вручную вазами и абажурами, появится кто-то третий: если соблюдать все требования врачей, шанс родить здорового ребенка очень велик.

Кстати, знаменитую красную ленточку Виктор надевает только по особым датам — например, в Международный день борьбы со СПИДОМ, который отмечался в эту среду, первого декабря. “У меня еще с пионерских времен ярая нелюбовь к ленточкам и галстукам, — признается мой герой, — да и незачем мне каждый день цеплять на себя красную петельку: она у меня внутри!”

Виктория Крупенькова, Редакция газеты «Знамя юности»

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте, как обрабатываются ваши данные комментариев.